Семинар «Когнитивные процессы: проблемы, задачи, решения»

6-7 декабря в Ярославле на факультете психологии ЯрГУ им. П.Г. Демидова состоится семинар Когнитивные процессы: проблемы, задачи, решения, посвященный обсуждению проблем, парадоксов, аномалий и точек роста в современной когнитивной науке и смежных областях.

Ожидаются экспериментальные и теоретические доклады по темам:

  1. Спорные вопросы в построении теоретических моделей в когнитивной науке;
  2. Проблемные зоны в когнитивных исследованиях и возможные пути их преодоления;
  3. Terra incognita в исследованиях познания;
  4. Трудноразрешимые вопросы в частных вопросах когнитивной психологии и смежных областях.

Мы публикуем тезисы части докладов на семинаре.

Абисалова Е.А. Роль прототипической структуры понятий в процессах вербальной креативности

Наиболее часто используемые модели креативности опираются на ассоциативные процессы, однако, этой теоретической модели недостаточно для того, чтобы объяснить все экспериментальные данные, накопленные за последние несколько десятков лет. В нашей работе показано, что важную роль в механизмах креативности играют иные структуры семантической памяти и, что представляется особенно важным и актуальным в теоретическом плане, прототипическая организация понятий, используемых при работе с вербальными тестами креативности.
Было проведено два эксперимента, в первом для измерения показателей креативности был использован тест «Необычного использования предметов» Гилфорда (Wilson, Guilford, Christensen, 1953), в котором испытуемым необходимо придумать как можно больше возможных способов использования какого-либо хорошо знакомого им предмета (в нашем случае – кирпича). С помощью осознаваемого семантического прайминга редкими и частотными ответами других испытуемых на этот же тест, полученных ранее, мы смогли целенаправленно значимо изменить показатели оригинальность ответов испытуемых экспериментальных групп. При этом, наблюдается активация категорий по несемантическим основаниям. Прайминг редкими категориями ведет к повышению вероятности редких ответов, а частотными – распространенных (Спиридонов, Абисалова, 2012). Такой результат может быть объяснен участием в процессах креативности прототипической структуры понятий, хранящихся в семантической памяти.

Для проверки этого тезиса был проведен второй эксперимент, показывающий, что испытуемые, дающие оригинальные ответы при работе с тестом Гилфорда, используют не одну – заданную – категорию, а несколько.

Мы взяли шесть бланков с ответами испытуемых из предыдущего эксперимента и убрали упоминание «кирпича». Полученные списки получили 5 экспертов, незнакомых с тестом Гилфорда, чьей задачей было написать, к каким предметам были даны предложенные ответы. Мы выбрали два индивидуальных списка ответов на тест Гилфорда, относительно которых ответы экспертов были наиболее согласованы между собой. На основе этих списков в программе E-Prime была сконструирована экспериментальная методика, представляющая собой модифицированный вариант процедуры формирования понятий. Группе испытуемых на экране компьютера по одному предъявлялись ответы из списка и одна из перечисленных категорий. Испытуемому необходимо было оценить по 5-балльной шкале, насколько типичным является каждый отдельный ответ для заданного предмета, где 1 балл означал нетипичное использование, а 5 баллов – самое типичное и подходящее использование. Также замерялось время ответа.

У всех категорий, использованных в исследовании, была обнаружена сходная категориальная структура: набор «хороших примеров», входящих в ядро категории и периферия, куда вошли все остальные ответы. Центральные, наиболее типичные примеры использования предметов оцениваются испытуемыми быстрее остальных.

Ряд ответов является «плохими примерами» для всех категорий, использованных в нашем эксперименте, что показывает пересечение областей периферии разных категорий. На этом основании можно предложить объяснение результатов первого эксперимента: прайминг редкими ответами приводит к активации области периферии заданной категории, но поскольку «плохие примеры» относятся сразу к нескольким категориям, происходит их активация и испытуемые получают возможность использовать их для генерации оригинальных ответов.

Андриянова Н.В. Устойчивые ошибки: результат эффекта генерации или последействие негативного выбора?

Проблема устойчивых ошибок является актуальной во многих исследованиях последних лет. В экспериментах В. М. Аллахвердова (1993) было показано, что в процессе сенсомоторного научения человек склонен неосознанно повторять как правильные, так и ошибочные ответы, а ранее неосознанные стимулы имеют тенденцию не осознаваться и в последующем. В экспериментальных исследованиях было также обнаружено уменьшение времени повторяющейся ошибки по сравнению со временем перехода на правильный ответ и временем одиночной ошибки (Hajcak, Simons, 2008), а так же увеличение времени реакции на последующий правильный ответ (Soetens, Notebaert, 2004). Хаджасак и Саймонс раскрывают понятие повторяющейся ошибки как совершение испытуемым ошибки в последующей пробе, при условии, что предыдущий ответ также был ошибочным. В. М. Аллахвердов определяет механизм, отвечающий за повторение таких ошибок как последействие неосознаваемого негативного выбора. Однако другие исследователи иначе определяют понятие устойчивых ошибок, а именно, как значения ошибочных ответов, которые будут чаще случайного повторяться в последующих ответах (Campbell, Arbuthnott,1996; Vitkovitch, Rutter, 2000). Данный феномен соответствует последействию позитивного выбора и связан с эффектом генерации, при котором люди чаще запоминают собственные идеи, чем чужие или данные инструкцией (Аллахвердов, 2000). Учитывая такую неоднозначность понятия, целью данного исследования стала проверка приведенных выше особенностей ошибок для разных типов устойчивых ошибок.

В данном исследовании выделяются два типа устойчивых ошибок: устойчивые ошибки замены (одинаковые ошибочные ответы на стимул) и устойчивые ошибки пропуска (идущие подряд разные ошибочные ответы на стимул). Исследовались различия во времени реакции при совершении устойчивых и одиночных ошибок, а так же при правильных ответах перед устойчивыми и одиночными ошибками. Сравнивалось время правильных ответов, время одиночных неповторяющихся ошибок, время устойчивых ошибок в начале процесса научения (первые ошибочные ответы на данный стимул) и время устойчивых ошибок при продолжении процесса научения (повторные ошибочные ответы на данный стимул). Полученные эффекты сравнивались для разных типов устойчивых ошибок. По результатам эксперимента люди быстрее реагируют при совершении устойчивых ошибок замены, как в начале, так и при продолжении процесса научения по сравнению с одиночными ошибками. Это является сигналом для того, что такие ошибки будут повторяться при продолжении процесса научения. Для устойчивых ошибок пропуска характерна более быстрая реакция только при продолжении процесса научения, время ошибок пропуска в начале процесса научения не отличаются от одиночных и, таким образом, не позволяет прогнозировать их повторение. Однако для устойчивых ошибок пропуска обнаружено замедление правильных ответов перед устойчивыми ошибками, что позволяет прогнозировать повторение этих ошибок. Для устойчивых ошибок замены таких различий не обнаружено. Таким образом, изучаемые особенности обнаружены в разной степени для обоих типов устойчивых ошибок.

Бахтина Е. Теоретические проблемы объяснения механизмов работы иллюзии «резиновой руки»

Иллюзия «резиновой руки» — феномен, порождающий искаженное восприятие собственной «схемы тела». Ввиду широкого спектра когнитивных механизмов, задействованных в построении данной иллюзии, существует ряд гипотез, направленных на ее объяснение.
Одним из механизмов, участвующих в построении иллюзии, является мультисенсорная интеграция – сопоставление и интеграция сенсорной информации разной модальности Мультисенсорная интеграция способна скорректировать получаемую информацию, играя важную роль в адаптивном поведении. Именно нарушениями в работе мультисенсорной интеграции большинство исследователей объясняют возникающую иллюзию восприятия – в трехстороннем взаимодействии осязания, зрения и проприорецепции, тактильные ощущения адаптированы под другие два сенсорных источника (Bertelson, 1998).

К. Армель и В. Рамачандран (2003) пришли к выводу, что иллюзия является результатом нисходящей стратегии обработки информации (top-down эффект), которая связывает визуально-тактильные синхронные события. Любой объект может стать частью «я», просто потому, что сильная статистическая корреляция между различными сенсорными модальностями является достаточным условием для самоидентификации. Байесовских принципов статистической корреляции достаточно, чтобы расширить представление тела, включая довольно неправдоподобные части тела. Эту же точку зрения поддерживают исследователи Хенрик Эрссон и Джакомо Риццолатти. По их мнению, отдельного от мозга «я» не существует, а механизмы работы иллюзии можно объяснить недавним открытием в нейробиологии – зеркальными нейронами (Rizzolatti, 2004).
До недавнего времени считалось, что иллюзия может быть вызвана только при строгой корреляции разных ощущений, которые мозг «сливает» в одно действие. Однако в последних исследованиях было доказано, что реальные ощущения (касания кистью рук) можно заменить ожиданиями (Chiarelli, 2013). Активная генерация мозгом гипотез о видимом и ощущаемом приводит к многочисленным интерпретациям, и, как следствие, к возникновению иллюзии. Это не только отчасти опровергает теорию сличения, но и показывает доминирующую роль зрительной модальности: визуальное восприятие руки подавляет тактильные ощущения, «достраивая» их. Однако возникает вопрос: свидетельствует ли в таком случае интермодальная направленность о наличии осознанности, или же эти процессы протекают параллельно друг другу?

Известно, что «схема тела» человека имеет свойство увеличиваться: она может распространяться на предмет, при помощи которого субъект совершает действие (Аракелян Т.А., Бегоян А.Н.). Но насколько устойчивым является данное увеличение «схемы»? Многие исследователи полагали, что «ощущение себя» прочно закреплено, но сам факт существования иллюзии показывает нам, что это не так. Исследования ошибки оценки расстояния показывают, что существует некоторое последействие иллюзии, однако временной интервал последействия до настоящего времени не определен.

Заключая все вышесказанное, возникает несколько дискуссионных вопросов:
1. Есть ли возможность изучения взаимодействия сенсорных модулей и осознанности?
2. Существуют ли способы проверки разнонаправленности данных процессов?
3. Если работа иллюзии действительно связана с мультисенсорной интеграцией, возможно ли, что её центры сосредоточены в зеркальных нейронах?

Беглер А.М., Стельмах В.А., Сергеев В.С. Возможности применения Emotiv EPOC для регистрации показателей ЭЭГ при выполнении интеллектуальных тестов

Регистрация биоэлектрической активности мозга является перспективным методом оценки биологического интеллекта [5, 3]. При этом не выявлено однозначной линейной связи показателей ЭЭГ с интеллектом [5, 1].

Однако имеются результаты, говорящие о наличии связи между определенным уровнем активности мозга в различных диапазонах, а также показателей когерентности с показателями интеллекта. Так, имеются свидетельства об увеличении правополушарной когерентности у лиц, успешно выполняющих эвристическую задачу [7]; усилении межполушарной когерентности в тета-диапазоне при успешном воспроизведении зрительной информации [4]; достоверно большей мощности бета-диапазона в лобных и затылочных долях у студентов с более высокими показателями языковых способностей [8], а аткже показателей внутриполушарных фазовых взаимодействий и уровня корковых связей в спокойном состоянии с интеллектом [2].
При этом достаточно мало исследований, в которых производятся замеры активности головного мозга в процессе выполнения интеллектуальных тестов. Появившиеся в последнее время портативные устройства измерения активности головного мозга позволяют фиксировать актуальные сигналы головного мозга, хотя и не с точностью профессионального медицинского оборудования [6].

В исследовании учатсвовали добровольцы – практически здоровые юноши (14 человек) и девушки (5 человек) в возрасте от 18 до 27 лет. Показатели интеллекта измерялись с помощью батареи тестов Р. Амтхауэра. ЭЭГ записывали монополярно с помощью энцефалографа Emotiv EPOC в 14 отведениях, основанных на системе 10-20%: лобных (AF3, AF4, F3, F4, F7, F8), центральных (FC5, FC6), теменных (P7, P8), височных (T7, T8) и затылочных (O1, O2). Референтный электрод устанавливался в области осциллярного отростка височной кости. Показатели активности головного мозга записывались в процессе решения тестов интеллекта.

Говорин А.С. Экспериментальное исследование генезиса уверенности в правильности выбранного ответа

В отечественной психологии есть две традиции изучения субъективной уверенности. Первая рассматривает уверенность как личностное свойство человека, как общее рассмотрение им своих действий, исследование которой идет в основном тестами (Скотникова, 2002). Второе, базировавшееся на работах психофизики, воспринимает уверенность как дополнительную характеристику ситуации, полученную при ответе на конкретную задачу, которая так или иначе зависит от мета-оценки и связана в основном с работой подсознательных механизмов.(Ромек, 1997)

Данная работа частично примиряет эти подхода, рассматривая зависимость решений о «ситуативной» уверенности с учетом первичной.
В качестве рабочей модели возникновения уверенности в суждениях была выбрана концепция Г.Гигеренцера (Gigerenzer, 2001), считавшего в отличие от представителей «стохастического» подхода, что уверенность формируется линейно и постепеннно, получая за счет контекстногог разрешения задачи некие «подсказки» (cues).
Эксперимент начинался с измерения уровня базальной уверенности по тесту Шварцландера при помощи компьютеризированной версии теста уровня притязаний Шварцландера. Согласно этим показаниям, участники разбивались на высоко и низко-уверенных и (>1 и Изучалось влияние неосознаваемой обратной связи на оценки уверенности при принятия решения в когнитивной задаче. В качестве задачи было выбрано опознание людей на предъявленном изображении. Для этой цели им демонстрировалась цветная групповая фотография (срок демонстрации 30 секунд). Всего использовалось 30 фотографии, 10 – в тренировочном периоде, 20 — в экспериментальной процедуре. Фотографии были взяты с сайтов https://picasaweb.google.com и были сгруппированы по трем равным сериям, содержащие 3, 4, 5 и более человек, что должно было оценить уровень сложности задачи для испытуемых. После этого испытуемым предъявлялись лица людей, (для сложности изначально цветные фотографии были представлены в монохроме) с вопросом – были ли эти люди на предъявленной выше фотографии или не были.

После данного Вами ответа Вам нужно оценить свою уверенность в ответе. По шкале от 50% до 100% предполагавшую абсолютную уверенность в своем ответе. Уверенность фиксировалась при помощи шкалы бегунка с делениями по 5 процентов.

В тренировочной серии испытуемые получали обратную связь (в виде плюса в случае правильного и, соответственно, минуса в виде неправильного ответа. Обратная связь держалась на экране до нажатия испытуемым клавиши «пробел», сигнализировавшего о его готовности перейти к следующей задаче.

Испытуемые были рандомным образом отнесены в две группы. В зависимости от группы они получали «подсказки» о качестве сделанного ими выбора. Для этого в первых трех выборах на 1 секунду после сделанного ими выбора (в тестовой пробе уверенность не измерялась) предъявлялось изображение плюса после правильного и минуса – после неправильного ответа. Для того, чтобы однозначно соотнести подсказки с заданием групповая фотография предъявлялась еще раз – на время равное 100 миллисекундам.

В первой группе подсказки были адекватны ответам испытуемого, во второй группе «подсказки» давались строго инверсным образом, то есть дав правильный ответ они получали «-», а неправильный «+».
Выборки составили 30 человек, уравненных по полу. В качестве независимой переменной рассматривались оценка испытуемым своей уверенности и количество правильных ответов.

Несмотря на то, что общая эффективность выполнения задачи не уменьшилась, были найдены значимые различия между группами по уровню средней уверенности — в случае группы с инверсной обратной связью, уверенность была статистически значимо ниже. (74% против 88%).
Также оказался высокозначимым фактор базальной уверенности, что изучалось при помощи дисперсионного анализа.(Люди с высокой базальной уверенностью чаще занижали оценки уверенности).
Таким образом мы можем резюмировать частичное подтверждение нашей догадки о возможности связи между личностной и ситуативной уверенностью. Также получила свое подтверждение теория генезиса уверенности, которой мы пользовались при построении данного эксперимента.

Дагаев Н.И., Терушкина Ю.И. Понимание слова сопровождается актуализацией перцептивной характеристики размера обозначаемого объекта

Согласно теории перцептивных символов Barsalou (1999), понятия представляют собой совокупности ситуативного перцептивного и моторного опыта (т.н. «имитации»), реализуемого с помощью модально-специфических механизмов (Martin, 2007), а обработка понятийной информации – это контекстно-зависимое использование этих имитаций.
Распространенным подходом к проверке гипотез воплощенного познания является организация условий для интерференции или фасилитации между процессами понятийной обработки и чисто перцептивными/моторными процессами (Glenberg & Kaschak, 2002; Gozli et al., 2012).

Гипотеза исследования: понятийная имитация включает в себя такую характеристику как типичный для объекта размер в поле зрения наблюдателя. Конкретнее: (1) имитация подразумеваемого словом крупного объекта будет интерферировать и с крупным, и с мелким стимулом, (2) имитация подразумеваемого словом мелкого объекта будет интерферировать лишь с мелким стимулом.

Предварительно были отобраны 2 группы слов: занимающие большую часть поля зрения и занимающие меньшую его часть. В самом эксперименте от испытуемых (N = 39; M = 22.04, SD = 1.38) требовалось выполнять задание опознания буквы. Структура одной пробы: фиксационный крест (400 мс), слово (название объекта; 250 мс), межстимульный интервал (100 мс), стимул-буква (до ответа или 2000 мс), обратная связь (500 мс). От испытуемых требовалось отвечать на целевой стимул только тогда, когда предшествующее слово обозначает конкретный объект (не
отвечать, когда слово обозначает что-то нематериальное).

Внутрисубъектно варьировались величина обозначаемого словом объекта (крупный/мелкий) и величина целевого стимула-буквы (крупный/мелкий).
Был контрольный блок, где испытуемые отвечали в случае предшествовавшего псевдослова (не отвечали, если предшествовало реальное слово); это позволяло ввести контрольное условие, когда на опознание стимула семантика не влияет.

Данные обрабатывались с помощью ANOVA (повторные измерения). Для крупных целевых стимулов были обнаружены значимые различия во времени реакции в зависимости от предшествующего слова. Парные сравнение выявили, что время реакции (в миллисекундах) на стимул в условии обозначаемого словом крупного объекта значимо выше, чем в условии псевдослова; но время реакции в условии обозначаемого мелкого объекта значимо не отличалось от условия псевдослова.
Для мелких целевых стимулов также были обнаружены значимые различия во времени реакции. Парные сравнения выявили, что время реакции и в условии крупного, и в условии мелкого обозначаемого объекта значимо выше, чем в условии псевдослова.

Полученные результаты согласуются с заявленными гипотезами: (1) имитация подразумеваемого словом крупного объекта интерферирует и с крупным, и с мелким стимулом, а (2) имитация подразумеваемого словом мелкого объекта интерферирует с мелким стимулом, но не с крупным. Особенности размера репрезентируемых объектов, как и другие перцептивные характеристики (Glenberg & Kaschak, 2002; Zwaan & Yaxley, 2003), действительно вовлекаются в процессы понятийной обработки и представлены в имитациях понятий по умолчанию.
Полученная асимметрия эффекта интерференции хорошо согласуется с концепцией воплощенного познания в строгом смысле.

Иванчей И.И. Критический анализ эффектов подпорогового прайминга. Эффект динамического прайминга

С момента проведения первых экспериментов в парадигме подпорогового прайминга в рамках современной когнитивной психологии (Marcel 1974, 1980, 1983) многие исследователи исходят из того, что возможности неосознаваемой переработки информации широки до невероятности, а осознаваемая лишь дублирует его для непонятных целей. Однако всё время изучения феномена существовали скептики, ставившие под сомнение убедительность доказательств семантической обработки неосознанно воспринятых стимулов. Особая сложность в дебатах о подпороговом прайминге состоит в методических трудностях, с которыми сталкиваются исследователи. Парадигма выдвигает высокие требования к точности предъявления стимульного материала, а также к оценке того, увидел ли человек в действительности предъявленный в виде прайма стимул. Основным пунктом содержательной критики феномена подпорогового прайминга была констатация необоснованности заключений о неосознанности экспериментальных воздействий (Eriksen, 1960; Holender, 1986; Bjorkman и др., 1993). До сих пор среди профессионалов существует презумпция осознанности прайма. На сегодняшний день существуют работы, в которых удаётся удовлетворить требованиям большинства скептиков (см., например, Naccache, Dehaene, 2001). Однако интерпретации современников намного скромнее: большинство исследователей полагает, что прайминг – эффект слабой активации в ответ на нечёткий стимул (Dehaene, Naccache, 2001).
Однако и в наши дни исследователи получают удивительные эффекты. На стыке парадигм подпорогового прайминга и имплицитного научения возникла новая парадигма «динамического прайминга». В экспериментах Н. Куделькиной (2009) было показано, что испытуемые способны использовать в качестве подсказки для выполнения задания неосознанно предъявленные стимулы, которые изначально никак не были связаны с целевым заданием. В настоящем исследовании предпринята попытка реплицировать данный эффект.

Работа посвящёна исследованию возможности человека неосознанно усваивать закономерности, связывающие подпорогово воспринятые объекты, и ответы, которые он должен давать при выполнении когнитивной задачи. Для решения поставленных задач были разработаны экспериментальные макеты, объединяющие две исследовательские парадигмы: имплицитное научение и подпороговый прайминг. В первом эксперименте был воспроизведён классический прайминг-эффект в ситуации, когда подпорогово предъявленный стимул (прайм) изначально был семантически связан с ответами, которые должен был давать человек, решая когнитивную задачу. Во втором эксперименте в ситуации, когда подпороговый стимул изначально не был связан с возможными ответами в задаче, испытуемые оказались не способны установить связь между ними, несмотря на постоянно присутствующую закономерность. В ходе исследования были получены данные, согласно которым классический эффект прайминга не проявляется при межгрупповом сравнении (группы с праймингом и без прайминга), но проявляется при внутригрупповом сравнении (пробы с конгруэнтным и неконгруэнтным праймингом). На основе этих данных был спланирован третий эксперимент, который позволил осуществить внутригрупповой анализ прайминг-эффекта для подпороговых стимулов, изначально семантически не связанных с ответами, даваемыми испытуемыми. Результаты третьего эксперимента совпали с результатами второго эксперимента, показав неспособность человека неосознанно устанавливать связь между подпорогово воспринятыми стимулами и даваемыми при решении задачи ответами.

Карпов А.Д. Феномен имплицитного научения: вымысел или реальность?

Начиная с исследований Ребера (Reber, 1967) во множестве различных экспериментах удалось продемонстрировать, что на неосознаваемом уровне люди в состоянии усваивать и применять весьма сложные закономерность организации стимульного материала, правила искусственной грамматики, вероятность появления стимула в определенном месте экрана, интегративную взаимосвязь нескольких характеристик стимула и т.д. (см. обзор в Cleeremans et al, 1998). Основываясь на результатах первых экспериментов исследователи предположили, что сознание и когнитивное бессознательное две принципиально независимые различные системы переработки информации, а имплицитное научение — результат работы нашего «всемогущего» когнитивного бессознательного (Reber 1993, Lewicki 1986). Таким образом, предполагается, что на неосознаваемом уровне мы с легкостью перерабатываем и усваиваем сложнейшие взаимосвязи в окружающей среде, и это происходит абсолютно независимо от наших сознательных усилий или осведомленности о наличии имплицитного привалила. Так в экспериментах Левицки информирование испытуемых о наличии скрытого правила в задаче никак не сказывалось на эффективности имплицитного научения (Lewicki et al, 1989).

Однако более тщательное исследование процессов научения подвигло различных исследователей усомниться в тезисе о принципиальной независимости сознания и когнитивного бессознательного, а некоторых вообще выступить с отрицанием существования каких-либо форм неосознаваемого приобретения и применения знания. Уже в экспериментах Ребера, посвященных научению искусственной грамматике было продемонстрировано, что информирование испытуемых о наличии скрытого правила на этапе обучающей серии приводит к тому, что не удается зафиксировать имплицитное научение (Reber, 1978). Более того, оказалось, что данный феномен в принципе не всегда проявляется при проведении реплицирующих исследований. Так Хендрикс с коллегами провели 12 реплицирующих экспериментов и только в одном из них смогли воспроизвести искомый эффект (Hendrickx et al, 1997). Более того более тщательная разработка методик, измеряющих уровень осознанности позволила продемонстрировать, что далеко не все знание приобретаемое в процессе экспериментов, посвященных имплицитному научению является имплицитным. Оказывается, испытуемые в состоянии вполне на осознаваемом уровне запоминать и выделять некоторые маленькие фрагменты имплицитного правила. Что в свою очередь подвигло исследователей предположить, что все научение происходит исключительно на осознаваемом уровне. А результаты получаемые в экспериментах Ребера и других исследователей имплицитного научения могут быть объяснены лишь некорректным измерением уровня осознанности испытуемых (Whittlesea, Dorken, 1997).

Менее радикальная точка зрения предполагала иной подход к решению поставленной проблемы. Одни исследователи решили отказаться от противопоставления сознания и бессознательного. Так Клирманс предположил, что осознанные и неосознанные знания это лишь различные по своей силе репрезентации, находящиеся на непрерывном континууме, где в начале расположены те знания, которые мы привыкли называть неосознанными, а в конце этого континуума наиболее сильные репрезентации – автоматизмы (Cleeremans, 2011).
Другие исследователи решили не отказывать от идеи двух различных познавательных систем – эксплицитной и имплицитной. Однако учитывая вышеизложенную критику, предположили, что данные системы работают во взаимоисключающем режиме (Ashby et al, 2003).
В докладе будут рассмотрены аргументы сторонников различных теоретических подходов, описаны какие из результатов наиболее полно описываются имеющимися теоретическими модели, а какие до сих пор остаются необъясненными.

Кожухова Ю.С. Мотивационные системы поведения приближения и избегания: особенности, существующие модели и экспериментальные исследования

В данном докладе хотелось представить теоретические представления о мотивационных системах приближения и избегания (approach-avoidance), рассказать о некоторых экспериментальных исследованиях (которые рассматривают как классические в этой области), которые заключались в активизации данных систем и проверки, как и каким образом, они влияют на обработку эмоционально окрашенной информации. А также сравнить данные подходы с имеющимися в литературе с системами BIS и BAS.

Люди должны иметь возможность регулировать свои потребности в соответствии с быстро меняющимися требованиями в окружающей их среде иначе было бы неадекватным, если бы выбор соответствующего ответа или реакции на раздражитель всегда сопровождался бы преднамеренным рассуждением. Наши эмоции и установки имеют функцию подготовки людей действовать таким образом, что человек может и не понимать, что является причиной его поведения.

При этом, целостное поведение (behavior) может быть весьма разнообразным, но паттерны действия (action patterns), которые вызываются эмоциями и установками являются менее сложными и служат для тех же основных целей – приближаться к приятным стимулам и избегать неприятные/враждебные раздражители.

Соответственно выделяют две мотивационные системы, которые понимаются как «некая готовность человека к действию, выражающаяся в двух типах поведенческих тенденций – тенденция движения по направлению к объекту (приближение) и тенденция отдалиться от объекта (или избегание)». Эти две системы (approach-avoidance) обладают центральной функцией в регуляции потребностей человека.
Центральная функция заключается в том, что они сочетают требования сложившейся ситуации с предрасположенностью действовать соответствующим образом.

Для достижения этой функции, процесс обработки аффекта тесно связан с поведением. Обработка позитивной информации вызывает активизацию системы приближения (approach) и тем самым увеличивает тенденцию приближения к объекту, тогда как обработка негативной информации активизирует систему избегания (avoidance) и тем самым увеличивает тенденцию ухода от объекта.

Котов А.А. Что делают люди, отвечая на сложный вопрос в диалоге (Экстериоризация ментальных операций и проявление эмоций)

При ответе на сложный вопрос (ответ на который отсутствует у говорящего в готовом виде) говорящий должен выполнить определённые ментальные операции: решить задачу, восстановить из памяти фрагмент текста или пространственное представление – и сообщить свой ответ в диалоге. Говорящий при этом должен распределять время и ментальные ресурсы между двумя процессами: с одной стороны, это поиск решения задачи, а с другой стороны – участие в коммуникации, поддержание контакта и попытки удовлетворить адресата своим ответом. Конфликты и рассогласования в элементах этого внутреннего механизма порождают очень сложное внешнее коммуникативное поведение. Как видно из материала Русскоязычного эмоционального корпуса (REC) (Котов, 2009), это поведение обладает интересными особенностями:

1) В процессе решения задачи говорящий часто переводит взгляд вбок или вверх, при этом он может демонстрировать «останавливающие» жесты в отношении адресата (поднятый указательный палец или обращённая к адресату ладонь), как бы защищая сложный процесс поиска решения от вторжения. Потеря зрительного контакта в процессе решения конфликтует с требованием поддерживать коммуникацию, поэтому информанты часто переключаются между паттерном решения задачи (взгляд вбок, прищуренные глаза, пауза в речи) и паттерном активной коммуникации (прямой зрительный контакт, активная жестикуляция и речь).

2) Ментальные операции при решении задачи могут эктериоризироваться: говорящий пересчитывает пальцы, манипулирует в дискурсивном пространстве воображаемыми предметами. Эти действия, а также связанные с ними эмоции, могут преувеличиваться в речи и поведении, чтобы продемонстрировать адресату активный процесс решения, или чтобы спровоцировать помощь адресата.

3) Даже при сбое в компоненте решения задач говорящий может начать свой ответ, чтобы не потерять коммуникативный контакт, что может привести к порождению ряда незаконченных шаблонов ответа – хезитации, связанной с попытками «нащупать» и сформулировать ответ (хезитация 1).

4) Различные сбои – невозможность вычислить ответ или правильно его сформулировать – заставляют говорящего демонстрировать множество локальных эмоциональных проявлений в виде междометий и мимических паттернов, характерных для эмоций боли, удивления, отвращения и т. д.

5) В конце своего содержательного ответа говорящий должен получить обратную связь от адресата, поэтому говорящий прямо смотрит на адресата, иногда демонстрируя вопросительные мимические паттерны (поворот головы, поднятая бровь) или прямые вопросы (Понятно? Всё правильно?). Недостаток обратной связи заставляет говорящего повторять фрагменты ответа, уточнять его или даже использовать различные эмоциональные стратегии воздействия на адресата: кокетничать с адресатом, имитировать негативные переживания, чтобы спровоцировать снисхождение, или описывать негативную ситуацию, которую стоит совместно избежать (Давайте уж как-нибудь это решим, чтобы двадцать раз не ходить!). Такое балансирование между различными стратегиями уточнения ответа и воздействия формирует в поведении ещё один тип коммуникативных колебаний – хезитацию 2.
В целом, коммуникативное поведение в ситуации ответа на сложный вопрос достаточно разнообразно, поскольку несёт в себе следы множества конкурирующих внутренних процессов. Анализ и моделирование этих процессов важны как для исследования психологических механизмов говорящего, так и в прикладных областях: для создания компьютерных агентов, правдоподобно имитирующих поведение человека в диалоге.

Логинов Н.И. Инсайт: проблемы vs возможности

На данный момент в когнитивной психологии можно наблюдать сильнейший контраст по количеству воспроизводимых экспериментальных результатов, теоретических моделей в области изучения инсайта и такими более продуктивными областями, как сферы изучения человеческой памяти, процессов принятия решений, категоризации и восприятия (Batchelder, Alexander, 2012). Причиной этому является большое количество проблем как теоретического, так и методического характера в области изучения инсайта.

Область изучения инсайта весьма неоднородна. Если проанализировать большой массив исследований этой области их можно чётко разделить на две группы по предмету изучения: исследования феномена инсайта и исследование решения инсайтных задач. Исследования первой группы пытаются ответить на вопросы о существовании инсайта, его определении, типологии, структуры, функции, механизмах, связи с другими психическими процессами и т.д. Исследования второй группы пытаются ответить на вопросы о критериях выделения инсайтных задач, их классификации, методах изучения, способах повышения успешности решения, источниках ошибок и т.д.

Если рассматривать исследования решения инсайтных задач, то сразу встаёт вопрос об основаниях рассмотрения конкретной задачи в качестве инсайтной. Однако при анализе большого массива исследований в глаза бросается лишь один признак, являющийся единым для всех задач, которых называют инсайтными: невозможность описать и объяснить процесс решения данной задачи с позиции теории задачного пространства. Данный критерий является явно бессодержательным и чисто формальным, что заставляет ставить проблему классификации этих задач по более подходящим признакам, в частности по типу возможного решения конкретной задачи: например, инсайтному типу, неинсайтному и гибридному (Weisberg, 1996).

Однако необходимость выделения инсайтного типа решения требует наличия чётких операциональных критериев инсайта, что заставляет обратить наше внимание на группу исследований феномена инсайта, которые содержат в себе возможности для преодоления обозначенных затруднений. Во-первых, они позволяют очертить имеющиеся источники данных об инсайте: ай-трекинг, оценки близости к цели, рассуждение вслух, припоминание решения задач, ошибки и эвристики в процессе решения и др. Во-вторых, они позволяют обозначить как минимум две метатеоретические модели инсайта, на основе которых строятся не только большинство концепций инсайта, но и большинство операциональных критериев: модель «restructuring bottom-up» и модель «restructuring top-down» (Fleck, Weisberg, 2004).

Малышев В.А. Теоретическая модель типологии индивидов, принадлежащих к организационным контркультурам

Исследование организационной культуры в целом и его субъектных детерминант, в особенности, содействует решению многих важных в теоретическом отношении проблем, разрабатываемых в них. Так, оно способствует расширению представлений о закономерностях структурной организации личности, уточнению и углублению представлений об основных особенностях профессионализации личности, развитию взглядов, сложившихся в типологическом направлении исследования личности, а также в ряде иных, также значимых в теоретическом отношении психологических проблем в том числе построения теоретических моделей.

Предлагается теоретическая модель к изучению детерминант контркультурности с помощью математического моделирования.
Существование типов проявляющих контркультурные тенденции, обусловливается наличием устойчивых, инвариантных параметров, которые выделяют их из массы других индивидов в организации.
При формировании теоретической модели типологии индивидов, составляющих организационные контркультуры, необходимо основываться на системном понимании природы этого феномена. К контркультурности приводит не один возникший в трудовой деятельности индивида фактор, а их совокупность.

Для обозначения первого параметра выделяемых типов персонал может рассматриваться с позиций наибольшей или наименьшей склонности к независимости или нежелания выделяться, боязни отторжения группой, следования за большинством – конформизмом. Для индивидов, не разделяющих или частично разделяющих общепринятую оргкультуру, вероятно, наиболее характерен комплекс психологических особенностей, входящий в понятие конформизм – нонконформизм.

При создании теоретической модели типологии индивидов, составляющих контркультуры, помимо выделения психологических аспектов, нами не могут быть не приняты во внимание основные организационно-профессиональные характеристики, которые могут быть выявлены в результате экспертных оценок.

В данном исследовании, исходя из соображений научной обоснованности, необходимо было дифференцировать параметр стажа работы индивида в конкретно взятой организации. Исследователями организационной культуры отмечается важность данного понятия, следовательно, оно также весьма весомо с позиций рассмотрения организационной контркультуры. Какой определенный временной промежуток индивид проработал в организации, так он себя и проявил с точки зрения оценки способностей работника и приобретения им практического опыта по своей специальности.

Параметр силы – слабости индивида как работника в целом раскрывает, насколько индивид устойчив к влиянию на него различных аспектов деятельности в организации и способен эффективно выполнять поставленные перед ним его руководством задачи.

Три указанных параметра могут быть представлены в качестве ортогональных «векторов», образующих основу для дифференциации основных типов индивидов, составляющих контркультуры. В результате можно построить следующее модельное представление гипотетических типов.

1. Сильный тип, старожил, конформист.
2. Сильный тип, старожил, нонконформист.
3. Сильный тип, новичок, конформист (к людям).
4. Сильный тип, новичок, нонконформист (от людей).
5. Слабый тип, новичок, конформист (к людям).
6. Слабый тип, старожил, конформист.
7. Слабый тип, старожил, нонконформист.
8. Слабый тип, новичок, нонконформист.

В результате выработки концепции с помощью математического моделирования, полярных показателей и с учётом первоначальных факторов выдвинута теоретическая модель предполагаемой типологии индивидов, проявляющих контрокультурные тенденции:

Выводы
1. Проблема типологии индивидов составляющих контркультуры в организациях изучена в меньшей степени.
2. В основу типологии могут быть заложены такие параметры как конформизм, стаж и сила – слабость работника.
3. Выделены восемь типов в соответствии с построенным теоретических конструктом.

Мусс А.И. Как категоризировать слепоту по невниманию?

Феномен слепоты по невниманию (далее — СН) до сих пор остается неразгаданной загадкой для современной когнитивной науки. На сегодняшний день рассматриваются несколько факторов (Most S.B., 2010), оказывающих влияние на данный феномен, однако вопрос о механизмах, лежащих в основе этого феномена, остается открытым.
В своей попытке связать закономерности выполнения задания, вызывающего СН, с процессом категоризации, мы решили проверить гипотезу о возможности снижения частоты обнаружения критического объекта, по причине невозможности его категоризации в процессе выполнении целевой задачи (Мусс А.И., в печати). На первом этапе исследования наша гипотеза не нашла своего подтверждения: в условиях визуальной задачи слежения за множеством объектов частота обнаружения звукового критического стимула не превышала частоту обнаружения визуального критического стимула.

Поскольку одной из возможных причин, обусловивших наши результаты, могла являться параллельная переработка информации, поступающей в разные анализаторы, мы решили проверить нашу гипотезу на звуковом задании, предъявляя нашим испытуемым те же самые критические стимулы, которые мы использовали на предыдущем этапе.

Для нового эксперимента мы модифицировали задание статической парадигмы СН (Mack, A., & Rock, I., 1998) для звуковых стимулов: в течение каждой пробы испытуемым через наушники предъявлялся случайный набор из 32-34 звуков, среди которых они должны были подсчитать количество целевых звуков. Всего было пять проб, критический стимул появлялся в четвертой и пятой пробах.

На данный момент в новом эксперименте приняли участие 20 человек (по 10 для каждой группы), среди них 2 мужчин и 12 женщин, а средний возраст составил 18,95 лет.

Для обеих групп мы получили низкий уровень слепоты по невниманию — 30% испытуемых не смогли обнаружить критический стимул. Таким образом, значимых различий по обнаружению разных типов критических стимулов обнаружить не удалось (Fisher’s Exact Test, one-sided, p = 0.686).

Сопоставив данных двух экспериментов и сравнив нормализованную разницу в ошибках между контрольной и критической пробами, мы обнаружили, что данный показатель для зрительной задачи достоверно выше, чем для звуковой (F(7,52) = 7.604, p = 0.008). Таким образом, мы можем говорить о том, что задача слежения за множеством визуальных объектов оказалась значимо сложнее, чем поиск целевого звука при кратковременном последовательном предъявлении.

Дальнейшая работа в данном направлении требует стабилизации заданий по сложности, чтобы исключить влияние данного фактора на уровень СН. В будущем это, возможно, позволит ответить на поставленный нами вопрос.

Одайник А. Операционализация «правильности» когнитивной системой

Проблема определения правильных и неправильных ответов существует во всех когнитивных исследованиях. Фиксируя правильный ответ (который экспериментатор считает правильным), предполагается, что когнитивная система, решая задачу также определяет этот ответ как правильный. Но когнитивным механизмам неведомо, какой из ответов экспериментатор сочтет верным, а какой неверным. Они действуют по собственным критериям эффективности, зачастую неведомым не только экспериментатору, но и самому испытуемому. Например, как определить правильность в ситуации, когда на вопрос «Каково население России?» испытуемый ответит «150 млн. человек»? Экспериментатор смотрит данные, например последней переписи населения (2011 г.) и обнаруживает, что значение приближается к 141,9 млн. человек. Что делать экспериментатору, как такой ответ записать: как верный, или как неверный? Можно посмотреть, что ответ испытуемого отклоняется от истины менее чем на 5%, и поэтому это можно считать статистической погрешностью, а значит посчитать ответ верным, а можно отметить как неверный, сличая точные значения. Но когда когнитивная система испытуемого столкнулось с этой задачей, у нее не было данных о переписи, не было эталона для сличения своего ответа, и поэтому ему пришлось задать собственные критерии точности. В такой и подобных задачах, о когнитивных критериях эффективности можно только догадываться, но в «однозначных» задачах, например при решении арифметических примеров, экспериментатор полагает, что правильный ответ однозначный и определяется законами математики. Но является ли это достоверным критерием для когнитивной системы?

В серии исследований эффектов последействия, проведенных мой за последние несколько лет, было показано, что при повторном решении однотипных задач, в условиях отсутствия обратной связи об эффективности и возможности самопроверки, испытуемые имеют тенденцию повторять свои как правильные, так и неправильные ответы. Более того, если ограничить выбор, например, давать четыре варианта ответа, среди которых, один правильный и три неправильных, то при выборе неправильного ответа, испытуемые будут в нем уверенны и дадут его быстро. Получается, что по всем внешним показателям (уверенность, время реакции), когнитивная система определяет ошибочный ответ как правильный. Но если решать эту же задачу многократно, то оказывается, что время реакции у повторных неправильных ответов сохраняется низким, а вот уверенность падает, будто человек начинает осознавать. А ведь для того, чтобы повторить свою ошибку, ему необходимо при первом решении «запомнить» ответ, определить этот ответ как ошибочный и при повторном решении его зачем-то повторить. Но в чем смысл такого повторения?
Так как система не знает правильного ответа, то, вероятно, она выбирает некоторый вариант ответа, основываясь на общих (неопределенных) критериях эффективности, но при многократном решении, они изменяются в сторону более точных, но выбор неправильного ответа сохраняется для сличения этих критериев с ответом.

* Исследование поддержано грантом факультета психологии для студентов и аспирантов 8.23.787.2013.

Спиридонов В.Ф. Теория «общего инсайта»: миф или недалекое будущее?

1. Термин К. Дункера (1965), вынесенный в заглавие, интерпретируется в его обобщающей работе как синоним общей теории мышления, т.е. объяснительной кон-струкции, применимой к процессам решения задач любых типов. Об этом, в частности, свидетельствует подробный анализ процесса решения практических, математических, механических и др. задач, проведенный в цитируемом исследовании с единых теоретических позиций, разработанных гештальтистами.

2. Аргументы против приведенной точки зрения весьма многочисленны. Явной теоретической альтернативой данному подходу выступает теория задачного пространства (Newell, Simon, 1972; Weisberg, Alba, 1982), предлагающая совершенно иную объяснительную модель мыслительных процессов. В целом ряде эмпирических и экспериментальных работ многократно демонстрировалось, что задачи решаются «не по-гештальтистски» (см., например, Thomas, 1974; Langley, Simon, Bradshow, Zytkow, 1987; Jeffries R., Polson P.G., Razran L., Attwood, 1977).

3. Будут также рассмотрены и современные теории инсайта, уточняющие класси-ческие идеи и дополняющие картину соответствующими экспериментальными результатами (Knoblich, Ohlsson, Haider, Rhenius, 1999; Ришар, 1995; Спиридонов, Лифанова, 2013).

4. В докладе будет предпринята попытка обобщения разноплановых теоретических моделей на основе достаточно общей классификации мыслительных задач. Будут рассмотрены следствия, а также возможности и пределы предлагаемой объяснительной модели.

Фомин А.Е. Когнитивная психология образования или о том, почему нужно изучать познание в психолого-педагогических исследованиях

«Возникновение новых методик уже больше не вселяет надежд, а, скорее, действует угнетающе. В своей работе Аллан Ньюэлл приводит ни много ни мало 59 экспериментальных процедур, используемых в настоящее время. Он явно выражает сомнение в том, что еще одно «поколение» исследований этого типа и разработка еще большего числа методов сделают нас сколько-нибудь мудрее. 57 процедур из списка Ньюэлла предполагают искусственные лабораторные ситуации; единственные методики, в которых есть какая-то доля экологической валидности, связаны с игрой в шахматы и рассматриванием Луны»
У. Найссер

Проблема, поставленная У.Найссером несколько десятилетий назад в отношении исследований познания, остается актуальной и сегодня. Безусловно, общепсихологические лабораторные исследования познания в значительной степени способствуют развитию научного знания. Они также задают определенную планку требований, своего рода «идеальную форму» (по Л.С.Выготскому) исследователям, представляющим другие отрасли науки.

Однако, эти исследования, при всей их изощренности, методизме, утонченных дизайнах экспериментов и т.д., имеют и существенные ограничения. Указанные ограничения выявляются не только в рамках методологического анализа, но имеют эмпирическое подтверждение. Суть ограничений в том, что результаты и выводы лабораторных исследований не воспроизводятся в исследованиях, которые проводятся в условиях реальной жизнедеятельности.

Приведем пример на интересующем нас материале. В лабораторном эксперименте Т.Нельсона и Дж. Данлоски испытуемые заучивали пары ассоциативно несвязанных слов, а затем их просили оценить свою уверенность в том, насколько успешно они воспроизведут каждое второе слово из пары, после того, как экспериментатор предложит первое слово*. Нельсон и Данлоски обнаружили, что точность отсроченных метакогнитивных суждений значительно выше, чем тех, которые сделаны непосредственно после запоминания материала: в первом случае корреляция между уверенностью и воспроизведением составила 0,90, во втором – только 0,38. Опираясь на это исследование, а также на ряд аналогичных работ М. Кэрролл предлагает рекомендации о том, как увеличить точность оценок учеником собственных знаний. Она считает, что учителя должны предпринимать специальные меры, чтобы ученики не сразу делали суждения о своих знаниях, а только через какое-то время после заучивания материала. Тогда они могут преодолеть иллюзию знания и лучше подготовятся к экзаменам.

Однако, в исследовании Р. Мэйки на материале понимания и запоминания текстов получены обратные эффекты точности метакогнитивных суждений по сравнению с аналогичным исследованием Т. Нельсона и Дж. Данлоски. Выяснилось что, наиболее точными оказываются те метакогнитивные суждения, которые испытуемый делает непосредственно после того как прочитал и запомнил текст, а отсроченные суждения оказались гораздо менее точными. Важный вывод, который можно сделать из сравнения этих исследований состоит в том, что для метакогнитивной активности в решении учебных задач характерны иные закономерности, чем в решении лабораторных.

Этот и подобные ему факты подвели психологов Дж.Хакера, Л.Бол и М.Кинера к формулированию противопоставления «аудитория versus лаборатория». Эти специалисты считают, что следует с осторожностью переносить данные лабораторных исследований в практику обучения. Именно поэтому необходимы специальные образовательные исследования познания.

* Другими словами, испытуемые должны были сделать метакогнитивные суждения о содержании собственной памяти и возможности последующего извлечения этого содержания.

Ямщинина П. Исследование феномена слепоты по невниманию с помощью метода вызванных потенциалов

С момента открытия различных видов функциональной слепоты (Mack, Rock, 1998; Resnink, 1997) снова вспыхнул интерес к процессам осознания (Dennett, 2002;Dehaene, Naccache, 2001). В частности, развитие возникших идей о появлении зрительной осознанности привело к попытке рассмотрения сознания и внимания как двух разных процессов (Lamme 2003, 2010; Boxtel, 2007, 2010; Block, 2011; Koch, 2004; Tononi&Koch, 2008; Koivisto et al., 2009; Kentridge, 2011). Одной из парадигм, позволяющих отдельно управлять фактором зрительного осознания и пространственного внимания, является парадигма двойной задачи, разработанная Ф. Ли и коллегами (Lee, Koch, van Rullen, 2002). Однако, согласно П. Каванаху и коллегам, более точное манипулирование факторами может быть осуществлено в парадигме слепоты по невниманию (Cohen, et.al.2012). Так в исследовании М. Питтса и коллег была предпринята первая попытка исследовать процессы осознания в парадигме слепоты по невниманию. Поскольку осознание или неосознание стимула в данной парадигме достигается в отсутствие внешнего воздействия, зашумляющего сигнал, исследователи использовали метод вызванных потенциалов для оценки ранних компонентов процесса осознания. Однако именно в связи с отсутствием контроля фактора осознанности, полученные компоненты, связываемые авторами с феноменальной осознанностью (phenomenal consciousness) и осознанностью доступа (access consciousness), не могут быть напрямую соотнесены с наиболее устойчивыми коррелятами осознания в исследованиях (Koivisto, et.al., 2004, 2007,2009) – VAN (visual awareness negativity, коррелят зрительного осознания) и LP (later positive amplitude enhancement). Нами была предпринята попытка рассмотрения феномена слепоты по невниманию в парадигме, позволяющей разделить первичную феноменальную осознанность и непространственное (объектно-ориентированное) внимание по времени появления на основе метода вызванных потенциалов (Koivisto, et.al.,2009). В докладе будут представлены поведенческие и психофизиологические результаты исследования, целью доклада является обсуждение полученных данных и возможность изменения используемой экспериментальной методики с целью усиления контроля над варьируемыми факторами.

Семинар «Когнитивные процессы: проблемы, задачи, решения»: 1 комментарий

  1. Уведомление: Финальные тезисы семинара "Когнитивные процессы: проблемы, задачи, решения" | Cogito ergo ...

Добавить комментарий

Ваш e-mail не будет опубликован. Обязательные поля помечены *